И. А. Кокорина 

Круг чтения чеховских героев

(Герои книг А. П. Чехова как читатели) 

Во все времена читающая Россия жила книгою и верила ей больше, чем своим глазам. Книги заменяли бытие, обладая огромной художественной силой, они создавали иллюзию бытия. Можно было читать   и как бы жить, не живя. Книга (и литература) воспринималась как «учебник жизни». Читатели зачитывались не только Тургеневым, Толстым, Пушкиным, Достоевским, Лермонтовым, но и Шеллером-Михайловым, Потапенко, «дамскими» романами.

Чехов же очень часто приводил своих героев к столкновению с «учебниками жизни», показывал, что происходит с читателями, понимающими романы буквально. Особенно это относится к доктору Львову («Иванов»), начитавшемуся романов Михайлова, Соленому («Три сестры»), Лаевскому («Дуэль»), Власичу («Соседи»), Коврину («Черный монах»).

По произведениям Чехова можно составить круг читателей различных слоев населения, различных уровней образованности, начитанности. Но все они отражают начитанность самого автора.

«Поражает большая начитанность Чехова, широта его читательских интересов уже в гимназические годы. Он был одним из активных абонентов таганрогской библиотеки, жадно читал беллетристику, критическую литературу, журналы, впитывая в себя передовые идеи, моральные и эстетические идеи». (Л. Громов. «В творческой лаборатории Чехова»).

У самого Антона Павловича не сразу образовалась та библиотека, которая потом стала его большой «помощницей» в литературном труде. В первые годы жизни в Москве у Чехова было мало средств для покупки книг. И все же Антон Павлович в 1883 году приобрел по случаю книжное собрание, оставшееся после смерти Ф. Ф. Попудогло, знакомого литератора. Этот скромный сотрудник юмористических жур­налов и газет был одним из первых друзей молодого писателя. «В первые годы жизни Чехова в Москве книги покупались обычно после получения очередного гонорара где-нибудь на развале на Сухаревском рынке», – говорится в книге Е. Балабанович «Дом в Кудрине. Из жизни Чехова». В библиотеке были собрания сочинений русских классиков, Шекспира, Гете. Писатели-современники были представлены сотнями книг — В. Г. Короленко, Д. В. Григорович, Н. С. Лесков, Н. А. Лейкин, Л. И. Пальмин, К. С. Баранцевич, И. Н. Потапенко, С. Н. Терпигорев-Атава, А. Н. Маслов-Бежецкий, А. Н. Плещеев, Н. М. Ежов, Л. Н. Трефолов, К. М. Фофанов, Н. Н. Златовратский, Г. И. Успенский и другие. Библиотека свидетельствует о разнообразии читательских интересов Чехова. На полках в кабинете – книги по искусству, истории, географии, мемуары, много книг по медицине (еще со студенческой поры), альманахи, сборники, журналы, еженедельники (где были напечатаны произведения Чехова).

Он был внимательным читателем газет, послуживших ему информационным источником для литературной работы. Использовал он в своем творчестве и книги. Так, для своей пьесы «Предложение» Чехов взял множество охотничьих терминов из книги Дрианского «Записки мелкотравчатого», а работая над образом капитана 2-го ранга Ревунова-Караулова для пьесы «Свадьба», Чехов использовал книгу 1835 года «Командные слова для совершения главнейших на корабле действий». Слова в речи «свадебного генерала» приобретают своеобразный колорит и создают комический эффект, так как его речь в силах понять только один человек из толпы гостей.

При создании одного из самых глубоких по философскому содержанию произведений – «Скучная история» – Чехов противопоставляет (как Гете Фауста Вагнеру) «русского Фауста», профессора Николая Степановича, «Вагнеру»-прозектору, который «...в науке видит не науку, а свою мысль и свое самолюбие» (как сказал В. Белинский). Профессор в «Скучной истории» – прежде всего старый читатель. Чтение – его образ жизни, а не отдых. Он очень часто цитирует своих любимых авторов – Епиктета, Аврелия, Паскаля, русских писателей – Тургенева, Некрасова, Грибоедова, Кавелина. Его любимые герои, вспоминаемые им в разные периоды его жизни, – Чацкий, Гамлет, Гекуба. Его цитаты из русской и зарубежной литературы – это творческие исследования, красивые композиции на темы чтения передовой русской интеллигенции. Даже свою невесту он полюбил когда-то поэтически, как Отелло Дездемону. Старый профессор Николай Степанович жил книжными образами и мыслями, которые освещали его жизнь и дела его жизни (науку, медицину, преподавание в университете) поэтичес­ким светом – тот подъем, который овладевал им в аудитории, когда он понимал, что вдохновение – не выдумка поэтов, а существует на самом деле. И даже для своей смерти Николай Степанович ищет и не находит подходящей литературной цитаты, ему кажется, что обрушившиеся на него жизненные неудачи не укладываются ни в какие сюжетные рамки, а сам он «портит финал». В «Скучной истории» (по исследованию М. Громова «Чехов и Достоевский») – множество скрытых цитат из произведений Достоевского, нет только единственно той, к которой непременно обратился бы герой Достоевского – нет евангелической цитаты или легенды. «Скучная история» – это описание крушения жизни интеллигента без «общей идеи», образ старого человека с трезвым осознанием срока жизни и смерти. Это поток воспоминаний о жизни и книгах.

В противоположность Николаю Степановичу другой герой – повесть «Черный монах» – книги Достоевского не просто читает. Они для него – настольные «учебники жизни». Заштатный магистр философии Коврин – далеко не Шекспир, но сравнивает себя с ним, чтобы преувеличить значение своей личности. В итоге слепого следования урокам гениального Достоевского рассудок среднего человека не выдержал колоссальной нагрузки.

С книгами Достоевского связаны юмористические сюжеты ранних рассказов Чехова: «Чтение», «Шведская спичка», «Загадочная натура». Страдалица (в духе Достоевского) и начинающий писатель, чиновник особых поручений, действуют в студенческом рассказе «Загадочная натура»: «Чудная, – лепечет писатель, целуя руку около браслета. – Не вас целую, дивная, а страдание человеческое. Помните Раскольникова? Он так целовал». В другом раннем рассказе чеховский герой пробует вести расследование уголовного дела так, как вел бы его Порфирий Петрович (по его мнению). Герой «Дуэли» обращается к «Преступлению и наказанию», говоря: «Придется прибегнуть к маленькой лжи: он солжет только один раз, затем наступит полное обновление. И это хорошо: ценою маленькой лжи он купит большую правду». К Достоевскому же обращается герой рассказа «Соседи», говоря о странном браке «во вкусе Достоевского». Власич, живущий в придуманном мире Достоевского, рассказывает: «Обстановка показалась мне слишком подходящею для подвига ...я горячо любил ее как униженную и оскор­бительную».

Достоевский упомянут десятки раз, не говоря уже о множестве намеков. Чехов обращался к Достоевскому не только в прямом цитировании, а в отражении «общей идеи».

Гоголь и Грибоедов упоминаются чеховскими героями как бы случайно, они служат символом «среднего образования» героя: «Ну, да, да! Знаем, как вы плохо в шашки играете» («Иванов»). В «Драме на охоте» есть прямые цитаты из Гоголя или портретные зарисовки в стиле Гоголя. Чехов напоминает: смертные продолжают еще брать взятки, хотя и читали Гоголя. В «Толстом и тонком» даны пародийно-мифологические (маниловские) имена гоголевских героев, а «Смерть чиновника» можно соотнести с «Шинелью».

Салтыков-Щедрин читаем немногими персонажами Чехова. В повести «Три года» Лаптев сравнивает своего брата с «щедринским Иудушкой», а в рассказе «Володя большой и Володя маленький» доктор Салимонович цитирует слова Салтыкова-Щедрина: «Хотите конституции? Или, может, севрюжины с хреном?».

К библейско-евангельским темам многие герои Чехова обращаются часто, но не стоит забывать, что Библия входила в школьную программу. Цитаты из Библии используются героями Чехова или для аргументации в идейных спорах («Палата № 6»), или для создания юмористического эффекта («Осколки московской жизни»), или как один из способов реализации творчества («Художество», «Святой ночью»). Но чтение Библии – это часть бытового колорита для персонажей Чехова.

О сущности человека и жизни вообще, через постижение евангелического образа святого Петра, стал любимый рассказ Чехова «Студент».

Шекспир упомянут у Чехова 140 раз, но не ясно, читали ли его герои самого Шекспира или только слышали о нем, как один из персонажей – Лопахин, «цитируя» «Гамлета», дразнит Варю: «Охмелия, иди в монастырь», «Охмелия, о нимфа, помяни меня в твоих молитвах!»

Все герои «Вишневого сада» постоянно читают, спорят на литературные темы. «Вечный студент» Петя то теряет галоши, то падает с лестницы, то спрашивает у Симеонова-Пищика: «А вы читали Ницше?», точно так же нелепо Епиходов обращается к лакею Яше: «Вы читали Бокля?», а Гаев произносит речь о декадентах перед половыми и лакеями в трактире. Считается (В. Ермилов. «Драматургия Чехова»), что образ Епиходова – это веселая карикатура на часть интеллигенции с ее гамлетизмом, страстью к философским рассуждениям и мелочностью несчастий, полуобразованностыо.

«Чайка» также полна сцен чтения книг, рассказов о прочитанном, споров о писателях и о творчестве. Уже в первом действии Аркадина «в роли Гертруды», а Треплев «в роли Гамлета» обмениваются репли­ками «из Шекспира». А сам домашний спектакль Треплева можно сравнить с «Мышеловкой» в «Гамлете». Но Треплев и Тригорин совсем не похожи на Гамлета, а Аркадина – на Гертруду. У них у всех свои характеры и своя судьба, но, как и Гамлет, они решают вопросы жизни и смерти.

Во втором акте Аркадина и Дорн читают книгу Мопассана «На воде» о знаменитостях и достопримечательностях Парижа. Мопассановская тема подхватывается и преломляется в бытовом плане, так как Аркадина считает, что в России все происходит иначе. Но дальнейшая сцена «усмирения и приручения» несчастного Тригорина разыгрывается Аркадиной точно по тексту Мопассана.

Персонажи Чехова цитируют Тургенева, Толстого, Достоевского, живут мыслями классических героев, напоминая то Печорина, то Базарова, то Анну Каренину. Чеховские персонажи представляют себя героями романа, живут в образе: «На этот раз Лаевскому больше всего не понравилась у Надежды Федоровны ее белая, открытая шея и завитушки волос на затылке, и он вспомнил, что Анне Карениной, когда она разлюбила мужа, не понравились прежде всего его уши, и подумал: «Как это верно! Как верно! Как прав Толстой, безжалостно прав!» («Дуэль»).

Влюбленный Дмитрий Ионыч Старцев также воображает себя лирическим героем романсов, которые он напевал: «Когда еще я не пил слез из чаши бытия...» и «Твой голос для меня...». Екатерину Ивановну он видит героиней романсов, и свое любовное объяснение строит, сообразуясь с пушкинскими словами романса. Но Котик не спешит отвечать на страстные заклинания влюбленного. Она – начитанная девушка («как почти все сие девушки, много читала»). Последняя книга из ее читательского списка – «Тысяча душ» Писемского.

Цитата из Лермонтова, произнесенная в водевиле «Свадьба» «мятежной акушеркой» Змеюкиной подчеркивает контраст между истинной поэзией и стремлением этой женщины к красивости. Змеюкина, окруженная поклонниками, «противными скептиками», требует «атмосферы», «поэзии»: «Дайте мне поэзии!», «А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой», «Дайте мне бурю!». Еще один чеховский антигерой (офицер Соленый из «Трех сестер») использует эту фразу о мятежном искателе бури. Недалекий офицер уверен, что он похож на Лермонтова (скорее на Мартынова), и всеми силами старается сохранять до конца эту маску, смешную и страшную для пошлого провинциального офицера.

В уста одного персонажа «Скучной истории» Чехов вложил лермонтовскую строку: «Печально я гляжу на наше поколенье». Еще одно сопоставление с лермонтовскими героями бросается в глаза в чеховской «Дуэли», в которой много упомянуто русских и зарубежных философов, писателей, литературных героев. В этом случае поражает исключительная начитанность Чехова.

Годами читает неизвестно для чего «передовые брошюры» (об эмансипации и правильном образе жизни) мать Войницкого («Дядя Ваня»). Мечтая и бездельничая над этими пустыми книжонками, она упрекает сына: «Надо дело делать!». И только однажды изумляется, вдруг прерывает чтение и замечает, что автор брошюры опровергает то, что семь лет назад сам же и защищал: «Это очень, очень типично для нашего времени, – изрекает Мария Васильевна. – Никогда с такой легкостью не изменяли своим убеждениям, как теперь. Это ужасно».

Чтение чеховских героев объективно отражает не только начитанность самого автора, но и круг читателей разных чинов и сословий конца XIX века.

VII Чеховские чтения: «Слово и мысль А. П. Чехова в культурном пространстве XX века» : (к 100-летию памяти писателя), 24 янв. 2004 г. / Управление культуры и туризма администрации г. Южно-Сахалинска, Литературно-художественный музей книги А. П. Чехова «Остров Сахалин». – Южно-Сахалинск : Лукоморье, 2004. – С. 16–20.