О. А. Авдеева 

С. П. Залыгин и Р. Т. Киреев о книге А. П. Чехова «Остров Сахалин» 

В русской и мировой литературе имя Чехова – одно из самых любимых. Особенно дорого имя Чехова сахалинцам.

Навсегда ушли в прошлое те времена, что описаны в его книге. Старого Сахалина – острова каторги – нет. Забыты горькие пословицы: «Кругом вода, а посередине беда», «Кругом море, а посередине горе».

О нем, Чехове, К. Федин в своей книге «Писатель. Искусство. Время» пишет следующее: «Чехов стоит в чудесном ряду русских класси­ков XIX века, завершая собою этот ряд, открытый сияющим именем Пушкина».

Почему же Чехов поехал на Сахалин? Чем было вызвано это нелегкое и опасное путешествие? Может быть, все дело в том, что, по словам младшего брата Антона Павловича – Михаила, «...сострадание к преступникам и заключенным было очень развито в нашей семье». Эту фразу приводит в своем эссе «Приближение к Таганрогу» Руслан Киреев. Читаем далее: «И он же (Михаил) утверждает, будто поездка на Сахалин брата Антона была случайна. «Собрался он на Дальний Восток как-то вдруг, неожиданно, так что в первое время трудно было понять, серьезно ли он говорит об этом или шутит». Не вдруг... И уж, разумеется, не случайно».

«Когда, – задает Р. Т. Киреев себе и читателям вопрос, – впервые упоминает он о предстоящем путешествии?» И отвечает: «Летом 1889 года, в Одессе, во время продолжительных бесед с актрисой К. А. Каратыгиной, которую гастрольная судьба уже забрасывала на Саха­лин. Осторожно выспрашивает он Клеопатру Александровну про каторжный остров, «это место невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный». Читаем далее: «Лето 1889 года. То самое лето, когда у всех на устах – Карийская политическая каторга, власти которой особенно жестоко издевались над узниками. Те отвечали голодовками... Так случайно ли, что как раз в это время Чехов заводит речь о Сахалине?»

Свое мнение о том, что же послужило причиной этой поездки, высказывает и С. П. Залыгин. В эссе о творчестве А. П. Чехова «Мой поэт» он пишет: «Литература нашего писателя – без видимых приобщений. И вот, вероятно, он опасался, что такая литература повлияет на него – придаст камерность его личности. Что пришедшее к нему искусство когда-нибудь даже упрекнет себя в узурпации его личности, что энергия этого замкнутого искусства подавит другие его энергии, другой опыт жизни, другое познание.

Тогда в его биографии появится Сахалин. Каторжный остров. Вполне вероятно, что именно поэтому он и появился – как противодействие собственному искусству».

Чем же стала книга «Остров Сахалин» для самого автора, для его современников, для нас?

«Вообще говоря, – считает Р. Киреев, – без «Острова Сахалин» Чехова понять нельзя. И хотя я далек от мысли, что это главная его книга (таковой у Чехова, по-моему, нет), ключевой, мне кажется, считать ее можно. Ключевой не только в плане нравственном, в плане, если угодно, идейном, но и эстетическом тоже».

А вот мнение С. П. Залыгина о том, что прежде всего «необходимо было почувствовать право на... упрек. Личное право сказать людям, что они «ведут бесполезные споры об оптимизме и пессимизме, пишут неважные повести, дешевые диссертации, развратничают, лгут ради куска хлеба». «Тем более, – продолжает автор, – что уже тогда он не мог не догадываться, что входить в мир людей, жизнь которых и есть не что иное, как – «зачем? почему? какой тут смысл?», ему предстоит до конца дней. Надо было иметь для этого и право, и силу. И вот «Остров Сахалин», быть может, единственное произведение, в котором наш писатель уже... не «около» и не «за» – не за сценой, не за страницей, не за мыслью, не за образом, а на сцене, на странице, в мысли и в образе. И если в самом деле была для него острая необходимость в независимом от законов и условностей искусства существова­нии авторского «я» – так она здесь проявилась».

Один из современников А. П. Чехова, например, столь близкий ему И. Потапенко, считал, что книга, которая стала «результатом этого удивительного путешествия... стояла ниже всего остального, напи­санного им... Так чиновник, вернувшись из неприятной подневольной командировки, доставившей ему много хлопот и лишений, дает о ней отчет начальству и торопится поскорее забыть о ней».

Действительно, впечатления от путешествия, наблюдения А. П. Чехова в его художественном творчестве почти не нашли отражения.

Вот что по этому поводу думает С. П. Залыгин: «А затем он отлучает остров Сахалин от своего искусства. Верный себе, возводит между тем и другим границу... он все это оставил «за» – за пределами художественного творчества, по ту его сторону. Один рассказ («Гусев»), упоминание – в другом («Убийство»), а больше ничто сахалинское не коснулось его искусства, никогда больше огромный сахалинский материал так и не стал для него материалом литературно-беллетристическим, художественным, не вошел и в собрание сочинений, которое он оставил. Может быть, это еще и ради того, чтобы располагать отраженным светом «оттуда», чтобы точнее анализировать эту – нравствен­ную – сторону, нравственный кодекс?» «...человек и человечество, – продолжает С. П. Залыгин, – не позволили этому художнику строить свое искусство на страданиях других».

Чеховские чтения, 29 января 2000 года : Книга «Остров Сахалин» и ее значение в науке и мировой культуре / Управление культуры и туризма администрации г. Южно-Сахалинска ; Музей книги А. П. Чехова «Остров Сахалин». – Южно-Сахалинск, 2000. – С. 29–31.